Я сказал, что если это угодно господину редактору, я не буду более говорить об августовских событиях, сохраню в тайне все подробности тех незабвенных дней и ночей.
На этом мы и расстались.
Но уже дома я неожиданно вспомнил, как осекся редактор, посмотрев на меня, и задумался. Почему он не удивился, что я был на Венере, Сатурне и Плутоне? Откуда ему известно об этом? Ведь я ничего не говорил ему о своих полетах...
Но он определенно знает.
И это ведь именно он дал указание господину Коняеву переслать мои письма инопланетянам .
Все это очень странно .
Задумавшись, я машинально нарисовал человека без глаз и долго смотрел на рисунок, пытался вспомнить: кто это? Потом не выдержал — нарисовал и глаза.
Получилось, что человек смотрит на меня в упор, и недобро так смотрит.
Видно, что знает меня...
А я его так и не смог вспомнить.
Приходил Ш-С.
Долго стоял в коридоре перед дверью с вывеской «Приватизационный комитет».
Кстати сказать, она сейчас на металле выгравирована. Это Петр Созонтович Федорчуков у себя на заводе — он там председатель профсоюзного комитета — заказывал, а мы все скинулись по десять рублей.
Потом Ш-С. спросил: «Что это за приватизационный комитет такой?»
Я объяснил.
Ш-С. пожал плечами и сразу прошел в мою комнату. Запер за собой дверь и, усевшись напротив меня, сказал тихо и жалобно:
— Я снова заболел!
— Почему ты решил, что заболел? — спросил я.
— Я ничего не понимаю! — горячо заговорил Ш-С. — Окружающим все кажется совершенно естественным, а я не понимаю! Не понимаю, почему я должен радоваться, если где-то запрещают говорить на русском языке! Не понимаю, как Горбачев и Ельцин сумели так устроить нашу экономику, что за доллар США, за который там только и можно проехать в метро, у нас можно полстраны купить! Не понимаю, почему Шеварднадзе, получая жалованье министра иностранных дел СССР, только тем и занимался, что защищал от СССР другие страны. Я ничего не понимаю.